Перевод: Магдалена Гжиб «Объяснение убийств женщин в защиту чести в Европе с помощью концепции символического насилия и мужского господства Бурдье»

0 Комментарии

 

Эта статья призвана объяснить причину насилия со смертельным исходом в отношении женщин, наблюдаемое в некоторых контекстах в последние годы. В ней анализируется феномен виктимизации при убийствах женщин через призму теории символического насилия Пьера Бурдье. Основным проявлением убийств женщин, которые представлены в этой статье, является убийство в защиту чести в иммигрантских сообществах в Европе, что представляет из себя форму гендерно мотивированного убийства, характерного для отдельных культур. Понятие символического насилия частично объясняет насилие в защиту чести в рамках патриархальных теорий и подчеркивает функцию прямого насилия в отношении женщин как ответной реакции патриархата в ситуации структурных изменений гендерных отношений. Применение теории Бурдье к убийствам в защиту чести в Европе объяснит динамику насилия в отношении женщин в ситуации, когда символическая патриархальная власть подрывается из-за новых структурных условий, и предложит подходы к борьбе с этим явлением, которые сфокусированы как на контексте, так и на субъектах.

Введение

В последние годы в международном сообществе и среди властных структур в нескольких странах наблюдается растущий интерес к вопросу насилия в отношении женщин и гендерно мотивированным убийствам женщин (Совет Европы [Стамбульская конвенция], 2011; Manjoo, 2012). В то время как в Европе много внимания уделяется насилию со стороны близкого партнера, существуют и другие формы фемицида, которые традиционно не ассоциируются с Европой, такие как убийства в защиту чести. Например, убийство отцом курдско-иракской девочки-подростка Хешу Йонес в 2002 году за ношение западной одежды и за отношения с парнем, которое не следует оставлять без внимания в свете глобализации и иммиграции. В сообщениях СМИ зафиксирован рост числа подобных убийств в Европе в последнее время, хотя точные цифры трудно получить из-за характера этих преступлений (Chesler, 2010; Tremblay, 2014; Williams, 2011).

Убийства женщин в защиту чести являются частью более широкого глобального патриархального насилия в отношении женщин, которое характерно для разных рас, классов, религий и возрастов (Meetoo and Mirza, 2011: 45). Насилие над женщинами, которое совершается исключительно по признаку пола или насилие, несоразмерно затрагивающее женщин, примером которого являются убийства в защиту чести, было признано Организацией Объединенных Наций одной из форм дискриминации, которая серьезно ограничивает возможности женщин пользоваться правами и свободами наравне с мужчинами. В этом смысле насилие над женщинами является нарушением прав человека, которое государства обязаны предотвращать, расследовать и осуждать, даже если оно имеет место в частной сфере и совершается негосударственными субъектами (CEDAW, 1993). С начала 90-х годов в Организации Объединенных Наций растет озабоченность по поводу насилия в отношении женщин в целом и особенно касательно преступлений, совершаемых в защиту чести. На данную проблему отреагировал Комитет по ликвидации дискриминации в отношении женщин (КЛДЖ), Комитет по правам человека, который был заменен Советом по правам человека в рамках деятельности специального докладчика по вопросу о насилии в отношении женщин, и Генеральной Ассамблеи, которая приняла несколько резолюций в отношении насилия в защиту чести (НЗЧ) (Генеральная Ассамблея ООН, 2001, 2002, 2003, 2004, 2006, 2008). В настоящее время в международном сообществе сложился прочный консенсус по вопросу необходимости борьбы и искоренения НЗЧ как серьезного нарушения прав человека, которое не может быть оправдано никакими ссылками на честь, культурные или традиционные ценности (Connors, 2005).

Хотя насилие в отношении женщин (НЖ) с опозданием признается в качестве серьезной проблемы в области прав человека и одной из форм дискриминации, ранее оно рассматривалось даже женщинами как нормальное, заслуженное явление и частный вопрос, в который государство не должно вмешиваться. Символическое насилие в отношении женщин, осуществляемое через общие схемы восприятия социального мира, системы образования и религии, не переходящее в прямое насилие, играет важную роль в сохранении патриархальной власти и господства.

Эта статья фиксирует некоторые случаи убийств в защиту чести в Европе и демонстрирует, как теория символического насилия Бурдье может улучшить наше понимание того, почему эта особая форма убийства женщин имеет место в Европе, где особый контекст иммиграции ослабляет символическое патриархальное доминирование над женщинами. Использование концепции Бурдье может помочь понять различные динамики и обоснования убийств в защиту чести в контексте иммиграции: она утверждает, что новый социальный контекст иммиграции ослабил символическую силу мужского господства над женщинами в сообществах иммигрантов и что это может привести к ужесточению контроля над женщинами или вызвать жестокую реакцию на поведение некоторых женщин, которое до иммиграции не считалось бы угрозой для чести мужчин. Исторически убийства в защиту чести оправдывались лишь в двух ситуациях: внебрачной беременности и когда оказывалось, что невеста не девственница; однако в Западной Европе мотивы убийств в защиту чести изменились. Бурдье, один из самых важных социологов 20-го века, предоставил глубокий анализ передачи власти в обществе и механизмов поддержания социального порядка. Его влиятельная концепция символического насилия представляется особенно полезной при объяснении гендерного соотношения сил и их взаимосвязи с социальной динамикой.

Убийства женщин в защиту чести в Европе

Насилие в защиту чести — это широкий спектр типов насилия, совершаемого в отношении женщин в рамках патриархальных семейных структур, сообществ и обществ, где основным оправданием насилия является защита социального конструкта чести как системы ценностей, нормы или традиции (Gill, 2011: 219). В рамках этого спектра убийства в защиту чести представляют собой самый радикальный тип насилия и издевательства. НЗЧ также включает в себя харассмент, заключение и вмешательство в вопрос брака, а также просто жесткий контроль над повседневной жизнью (Kvinnoforum, 2003). Среди прочих форм также присутствует нанесение телесных повреждений, например калечащие операции на женских половых органах, или бросание кислоты в женщин (Siddiqui, 2005: 263; Welchman and Hossain, 2005: 4).

Насилие в защиту чести включает в себя в высшей степени гендерно обусловленные формы насилия как в отношении жертв, так и в отношении обидчиков. Хотя мужчины могут быть жертвами, главными жертвами являются женщины, поскольку убийства в защиту чести тесно связаны с гендерными ролями и культурой и совершаются преимущественно мужчинами. Если мужчины становятся жертвами, то это происходит из-за их связи с «неправильной» женщиной (Kvinnoforum, 2003: 12, 13; Wikan, 2008: 56). А женщина участвует в убийстве чести для соблюдения патриархальных правил (Pervizat, 2011). Можно предположить, что убийства в защиту чести являются одновременно выражением патриархальной власти, направленной на подчинение женщин, и проявлением наказания женщин за неподчинение. Они считаются заслуженным наказанием за подрыв патриархального уклада и попытку опорочить честь семьи (мужчины).

Понятие чести в ее традиционном значении (Stewart, 1994; Wikan, 2008: 53) тесно связано с репутацией и закреплено в мужском контроле над женским сексуальным поведением и гендерными ролями — как правило, женской девственностью и целомудрием (Welchman and Hossain, 2005). Когда женщина нарушает гендерные ожидания (даже не по своей воле, а, например, будучи изнасилованной), честь мужчин в ее семье ставится под угрозу, поэтому они прибегают к ее убийству, чтобы восстановить свою честь и подтвердить мужское превосходство. Таким образом, честь мужчины основывается на его способности защищать и контролировать свою семью, особенно в том, что касается гендерных нормативных ролей (Wikan, 2008).

Предполагается, что мотивом убийств в защиту чести является женоненавистничество и сохранение патриархального порядка; поэтому данная форма насилия подпадает под определение фемицида, предложенное Рэдфордом и Расселом (1992: 3; Welchman and Hossain, 2005: 7), а именно убийство женщин на почве женоненавистничества и конечная точка континуума насилия в отношении женщин, а также одна из форм сексуального насилия. Венская декларация о фемициде признает убийства в защиту чести формой фемицида (ACUNS, 2013: 4), и определяет его как убийство женщин и девочек по признаку их гендера.

Понятие континуума насилия в отношении женщин объединяет все эти проявления насилия в один спектр, на внешнем краю которого находятся более мягкие формы насилия, косвенные или не такие явные нюансы. Все они проистекают из одних и тех же правил патриархального порядка и символического мужского доминирования, которые не нужно подтверждать или восстанавливать, убивая женщину, если они не подвергаются угрозе или не оспариваются.

Хотя НЗЧ не поддерживается какой-либо определенной религией или не имеет к ней прямого отношения, оно особенно широко распространено в сильно патриархальных и традиционных обществах, в которых преобладающей религией является ислам. Это явление наиболее распространено, помимо прочих, в Египте, Турции, Ливане, Иордании, Ираке, Пакистане и Сирии (Welchman and Hossain, 2005). В результате миграционных потоков в последние десятилетия это явление появилось в странах Западной Европы. Группы по защите интересов женщин и широкое освещение некоторых случаев в СМИ способствовали повышению осведомленности о проблеме насилия в отношении женщин в сообществах иммигрантов как на национальном, так и на международном уровнях.

На данный момент надежные оценки количеств убийств в защиту чести в международном разрезе отсутствуют: по оценкам фонда Организации Объединенных Наций в области народонаселения (2000 год: 29) в 2000 году, ежегодно в мире совершается около 5000 убийств в защиту чести; только в Пакистане ежегодно регистрируется около 1000 убийств в защиту чести. Таким образом, цифра в 20 000 убийств в защиту чести в год, представленная журналистом Робертом Фиском (2010), может оказаться ближе к реальности. В Турции правительственные данные за 2003–2010 годы отражают увеличение количества случаев убийства женщин на 1400% (Tremblay, 2014). Только в 2007 году в Турции было совершено 231 убийство в защиту чести (Совет Европы, 2009 год). В Соединенном Королевстве ежегодно совершается примерно 12 убийств в защиту чести, хотя источник этой цифры не установлен (Williams, 2011).

Далее приводятся примеры громких убийств в защиту чести в Европе, которые служат основой для предложенного ниже теоретического анализа.

Первое громкое убийство в защиту чести произошло в Швеции в 1996 году. Сара, 15-летняя курдско-иракская девочка, была убита своим младшим братом и двоюродным братом за то, что была слишком «шведской» (Wikan, 2008). Девочка не хотела подчиняться строгой власти и контролю своей семьи, осуществляемым ее отцом. Убийство курдско-турецкой девушки Фадимы Сахиндаль ее отцом в 2001 году взбудоражило шведское общество. Фадима была убита не только за отказ выйти замуж за человека, выбранного для нее, но и за обнародование ее истории и выставление напоказ «позора семьи» (Hellgren and Hobson, 2008; Wikan, 2008). Этот «позор» был вызван тем, что дочь бросила вызов авторитету семьи. Хотя Фадима уже была изгнана из своей семьи, ее отец чувствовал, что должен восстановить свою честь, убив ее. Убийство Фадимы и освещение ее смерти в СМИ превратили ее в икону «мученицы, который умерла за то, что выступала против патриархального угнетения ее культуры и стремилась к независимой жизни за пределами семейных границ и контроля» (Hellgren and Hobson, 2008: 391). Фадима была обычной девушкой из числа иммигрантов, которую убили за желание жить своей жизнью и принимать свои решения, как могла делать любая другая шведская девушка.

Фадима Сахиндаль

В Великобритании имели место четыре известных случая убийств в защиту чести. Одним из них было убийство 19-летней Рухсаны Наз пакистанского происхождения, которую убила ее мать и брат за попытку развестись с мужчиной, за которого она была вынуждена выйти замуж в 15 лет. В 2003 году 17-летнюю Шафилию Ахмед (семья которой также была из Пакистана), убили за неуважение к авторитету родителей и отказ выйти замуж за мужчину, избранного для нее (Gill and Brah, 2014). В 2002 году курдско-иракскую Хешу Йонес убил ее отец за ношение западной одежды и отношения с парнем в старшей школе (это был первый случай употребления британскими СМИ термина «убийство в защиту чести») (Begikhani, 2005; Payton, 2011). 19-летняя курдско-иракская Баназ Махмуд была убита отцом за то, что она влюбилась в парня и пыталась развестись с мужчиной, за которого она была вынуждена выйти замуж в 16 лет, и который физически издевался над ней (Payton, 2011). Честь отца Баназы уже была «запятнана», когда сестра Баназы покинула семью и переехала к мужчине, которого она выбрала самостоятельно; отец Баназы чувствовал, что не может допустить, чтобы еще одна дочь подвергла сомнению его авторитет.

Наиболее известным убийством в защиту чести в Германии стало убийство 23-летней Хатун Айнур Сюрюкю, немецкой девочки турецко-курдского происхождения. Ее младший брат убил ее за то, что она «вела себя, как немка»: развелась с мужем и стремилась к независимой жизни вне контроля ее семьи.

Помимо обеспокоенности подобными актами насилия, реакция западных стран на преступления, совершаемые в защиту чести, также оголила некоторые проблемы, присущие борьбе с насилием в отношении женщин в иммигрантских сообществах со стороны доминирующих групп. Первоначально проблема насилия в отношении женщин в сообществах иммигрантов была использована в корыстных целях, не только для критики политики мультикультурализма и в качестве призыва к защите женщин из групп меньшинств, но и в рамках антииммиграционного дискурса (Okin, 1999). В целом отсутствие вмешательства государственных органов во внутренние проблемы сообществ иммигрантов привело к терпимости к практикам, причиняющим вред уязвимым членам этих общин. Тем не менее нельзя отрицать, что правительства ряда европейских стран в различные моменты относились к данной проблеме серьезно и принимали меры, направленные на противодействие этим формам насилия и защиту женщин-иммигранток (Korteweg and Yurdakul, 2010). К примерам можно отнести случаи, когда сотрудники полиции проходят специальную подготовку, чтобы уметь бороться с насилием в защиту чести и обеспечить защиту потерпевших (например, в Великобритании полиция создала специальное подразделение для борьбы с принудительными браками), а также проведение информационных кампаний и государственное финансирование организаций гражданского общества, занимающихся вопросами прав женщин и женщин-мигранток.

Аналогичным образом после международного давления или пропаганды со стороны местных женских групп ответственные лица из числа правительства в странах, где так называемые преступления в защиту чести являются массовым явлением, покончили с широко распространенной и молчаливой терпимостью, признали наличие этой проблемы и приняли открытые меры для того, чтобы положить конец безнаказанности преступников (Abu Hassan and Welchman, 2005).

Теоретический анализ

В то время как текущие права человека и политический дискурс по-прежнему сосредоточены в основном на прямых формах насилия в отношении женщин (Совет Европы, 2011: Преамбула, Стамбульская конвенция; ГА ООН, 1993 год), следует иметь в виду, что в социальных науках прямое насилие рассматривается лишь как один из инструментов, используемых патриархальными структурами для удержания женщин в угнетенном положении и для подчинения их мужчинам. Существуют разнообразные процессы скрытого, структурного, символического или нормализованного насилия «повседневной жизни», которые поддерживают господство одной группы над другой (Bourgois, 2009). Одним из инструментов, разобранным Бурдье (1989: 22), является понятие символической власти и насилия, которое возникло из его анализа власти и господства и их социального воспроизводства в современных обществах.

Согласно Бурдье (1991: 166; 2006: 244), символическая власть — это власть «сотворения мира», власть навязывания другим людям видения мира и социального порядка, старых или новых социальных границ, основанных на расе, религии, происхождении или гендере как легитимных и естественных. Символическое насилие осуществляется через схемы восприятия, мысли и действия (габитус), когнитивные структуры, посредством которых мы воспринимаем социальный мир как легитимный и «естественный» и которые являются общими для всех членов общества. Таким образом, символическое насилие охватывает все акты господства, иерархии, подчинения, которые одновременно являются актами познания и признания (Bourdieu, 2006: 244). Символическое доминирование, его подвиды, классификация и иерархия навязываются нам языковыми структурами, которые мы используем, системой образования, религией, семейными структурами и государственной властью (Bourdieu, 1991). Мужское доминирование считается прекрасным примером символического насилия.

Хотя некоторые критики сочли аналогии, взятые из досовременной Кабильской культуры, неактуальными для постмодернистской стадии (Mottier, 2002), анализ Бурдье действительно уместно применить к механизмам НЗЧ и причинам, которые вызывают НЗЧ, особенно в контексте иммиграции в западных странах, поскольку он объясняет связь между честью, мужественностью и насилием. НЗЧ само по себе не является символическим, а, скорее, культурным (Galtung, 1990); хотя кодексы поведения могут носить как культурный, так и символический характер, а понятие чести является важным символическим капиталом.

Таким образом, ключевые понятия Бурдье, связанные с символическим насилием, а именно неверное отождествление, габитус, согласие, соучастие и докса, являются полезными для объяснения того, как мужское доминирование работает в межличностных и поколенческих отношениях вокруг НЗЧ.

Согласно Бурдье:

Повсеместный приоритет мужчин поддерживается идеей объективности социальных структур и продуктивной или репродуктивной деятельностью, основанными на половом разделении труда биологического и социального производства и воспроизводства, который выделяет лучшую часть мужчинам, а также поддерживается схемами, присущими габитусу всех людей (Bourdieu, 2001: 33-34).

Патриархальный порядок в традиционных обществах наделен объективностью здравого смысла: очевидным, практическим и бесспорным консенсусом в отношении смысла социальных практик и гендерных отношений, который также разделяется угнетаемой группой. Таким образом, символическое насилие, связанное с господством мужчин, реализуется через самые базовые акты познания, которые, по сути, являются актами практического признания, доксического принятия — убеждения, которое не нужно обдумывать и подтверждать как таковое (Bourdieu, 2001: 34). Докса означает бесспорную истину — любую веру или ценность, принимаемую как аксиома в любом конкретном обществе; опыт, с помощью которого естественный и социальный мир кажется самоочевидным; что-то само собой разумеющееся. (Bourdieu, 1977). Патриархальное господство и подчинение женщин в обществах, основанных на уважении чести, являются доксами. В обществах, основанных на уважении чести, убийство женщины, запятнавшей честь своей семьи в результате внебрачных отношений, считается заслуженным наказанием, правильным поступком в подобных обстоятельствах. Именно поэтому лица, совершающие убийства в защиту чести, заключенные в турецкие тюрьмы, восхваляются сокамерниками и семьями и «купаются в слав» (Onal, 2008). Отец Фадимы Сахиндаль не испытывал угрызений совести во время суда. Более того, он не мог понять, что он сделал не так (Wikan, 2008).
Тем не менее, было бы невозможно поддерживать этот порядок без согласия и участия угнетаемой группы: ее соучастие является важным элементом владения символической властью (Бурдье, 2006: 243). Действительно, женщины как незащищенная группа сами вносят свой вклад в отношения власти, в которых они заключены, поскольку они неосознанно применяют когнитивные категории, построенные с точки зрения доминирующего положения, к отношениям господства, тем самым делая их естественными (Bourdieu, 2001: 35). Магия символического насилия ведет угнетаемые группы через габитус к молчаливому принятию наложенных ограничений. Соучастие некоторых женщин в поддержании патриархального порядка может также принимать форму активного подстрекательства или даже участия в убийствах в защиту чести.

Поскольку последствия и условия эффективности символического насилия прочно и глубоко укоренились в теле в форме диспозиций и запечатлелись в сознании угнетенных, оно может сохраняться, даже когда социальные условия, сформировавшие структуры доминирования, претерпевают изменения (Bourdieu, 2001: 39).

Еще одним важным агентом общественного воспроизводства гендерного порядка, помимо семейных структур, церкви (религии) и системы образования, являются государственно-общественные институты и судебная власть (Бурдье, 1989: 21; 2006: 265), что особенно четко проявляется в обществах, движимых «честью». Концепция «чести» используется для легитимизации угнетения и подчинения женщин, и, кроме того, в странах, где культура «чести» является эндемичной, вся социальная структура и государственный аппарат, как представляется, вносят вклад и участвуют в осуществлении и поддержании практики НЗЧ. Например, в исследовании о возникновении НЗЧ в Пакистане, Хан делает следующие выводы:

Преступления в защиту чести в отношении женщин физически совершаются мужчинами из их семей, что считается социально приемлемым ближайшим обществом, поощряется религией с помощью дискриминационных учений и предписаний, юридически разрешается адвокатами и судебными органами и политически одобряется патриархальными институтами государства (такими, как законодательная власть, полиция и политические партии) (Khan, 2006: 130).

Следовательно, основным инструментом подчинения женщин на самом деле является не прямое, а «символическое» насилие, т. е. габитус и докса — ментальные схемы мышления и осмысления понятия пола и его конфигураций, которые разделяют мужчины и женщины, воспринимая мир через эти схемы. Габитус и докса организуют поведение в области гендерных отношений. Это не означает, что Бурдье преуменьшал или не придавал должного значения роли физического насилия. Физическое или прямое насилие в отношении женщин, изнасилования, эксплуатация, рукоприкладство и т. д. можно рассматривать как продолжение «символической» власти, с помощью которой доминирующие воздействуют на угнетаемых (Bourdieu, 2001: 34):

Почитание жизненно важного символического блага прочно связано с понятиями мужественности или мужской силы и внутренними, правовыми и образовательными стратегиями контроля над кровными родственницами (Bourdieu, 2001: 48).

«Мужественность» означает не только сексуальную и социальную репродуктивную способность, но и способность бороться и осуществлять насилие в целях утверждения и поддержания статуса, т. е. защищать свою честь; физическое насилие является весьма примитивным средством доказательства своей мужской силы среди других мужчин и поддержания статуса.

Учитывая, что одним из существенных детерминант «настоящего мужчины» в патриархальных обществах является проявление контроля над женщинами- членами группы (семьи/клана/племени) и их репродуктивными способностями (Lerner, 1986), его отсутствие создает угрозу мужской идентичности, самоуважению и положению в группе. В прочном и стабильном обществе подчиненное положение женщин поддерживается посредством более или менее тонкого, молчаливого и естественного символического насилия без необходимости прибегать к более жестким мерам. Однако женщина, которая своим поведением сознательно или невольно бросает вызов социальному порядку, также бросает вызов мужественности мужчин своей семьи и по своей сути провоцирует их на противодействие, нацеленное на демонстрацию группе (другим мужчинам), что они все еще являются «настоящими мужчинами». Невозможность контролировать сексуальное поведение женщины в своей семье угрожает чести мужчины, его мужественности и, следовательно, статусу в обществе в глазах других мужчин. Он должен восстановить свою честь, прибегнув к насилию в отношении женщины, угрожавшей его статусу.

Некоторые критики обвиняют Бурдье в том, что он не учитывает социальные изменения, в чрезмерном акценте на структуру и принижении роли социальных акторов и гендерной природы субъективности (Mottier, 2002: 353-354). Однако, независимо от того, являются ли агенты автономными или движимы только габитусом, я бы сказала, что его теория полезна для понимания убийства чести, совершаемого иммигрантами в Западной Европе, как результат потери объективности тех структур, которые сформировали иммигрантов и в которых они социализировались, и как действия, совершающиеся из-за потери символической власти, которой они пользовались в области гендерных властных отношений.

Убийства в защиту чести как патриархальная реакция и крах символического господства

Учитывая позицию Бурдье, характер символического насилия и взаимосвязь между мужественностью и насилием, я утверждаю, что прямое насилие в отношении женщин может быть истолковано как продолжение мужского доминирования над женщинами и применяется в тех случаях, когда традиционные представления о гендере, особенно мужественности, оспариваются и мужское доминирование ставится под угрозу. В этих условиях мужчины прибегают к прямому насилию в качестве средства отстаивания своего превосходства. Это может произойти, когда изменения в структуре социальной реальности создают диссонанс между габитусом, схемами восприятия мира и гендерными отношениями.

В таких обстоятельствах социальные и материальные условия стремительно меняются и перестают соответствовать сложившимся представлениям и пониманию мира. Объективные структуры, сформировавшие диспозиции и габитус, утрачивают свою объективность, и эти диспозиции утрачивают свою актуальность в новой обстановке. Рамки мужского доминирования, основанные на понятии мужской чести, становятся неактуальны в новых структурных условиях, и патриархальная идеология подрывается (Hunnicutt, 2009: 555). Если мы наделим полномочиями один из гендеров, который раньше был подчиненным, юридически, экономически и социально это подорвет структурную основу привилегий другого. Одним из примеров того, как расширение прав и возможностей женщин подрывает привилегии мужчин, является то, как образование и/или средства массовой информации влияют на ожидания женщин в отношении жизни, брака (например, брак по любви) и повышают осведомленность об их правах (Khan, 2006: 166); другим является расширение экономических возможностей женщин. Некоторые «гендерно-нейтральные» структурные факторы, например урбанизация или технологии, также оказывают влияние на гендерные отношения.

По словам Бурдье, изменилась именно структура отношений сил, составляющих поле. Женщины-иммигрантки из нелиберальных обществ попадают под влияние либеральных габитусов в западных странах, что дает им больше власти — и меньше мужчинам.

Шафилия Ахмед

Убийства в защиту чести и уязвимость мужчин

Убийство чести соответствует двум элементам «настоящего мужчины» в обществах, основанных на защите чести. Первый элемент — контроль или господство над женщинами; второй — это способность бороться и применять насилие. Чем слабее символическая, патриархальная власть над женщинами, тем труднее осуществлять над ними контроль и тем более велика угроза господству мужчин, а следовательно, и выше вероятность проявления насилия с целью восстановления господства. Это является основной причиной относительно высокой распространенности НЗЧ в сообществах мигрантов в Европе. Мужчины-мигранты обеспокоены влиянием культуры принимающей страны на своих сестер и дочерей, поэтому они прибегают к насилию в отношении них, опасаясь, что они могут стать слишком «западными/европейскими/шведскими/немецкими» и т. д. или вмешиваются напрямую, пытаясь предотвратить такую возможность. Если их родственницы или жены становятся слишком прозападными, независимыми, свободными, непослушными и нарушают культурные гендерные нормы, они боятся, что из-за этого они потеряют лицо и опозорятся в глазах других. На самом деле эта обеспокоенность делает более вероятным ситуацию, когда эти мужчины прибегнут к насилию и обоснованию «чести» в новых странах, чем в странах их происхождения (Wikan, 2008: 69). Поэтому НЗЧ в Европе является реакцией традиционных групп на трансформацию гендерных ролей и отказ некоторых женщин и девочек следовать консервативному порядку символического доминирования, который является крайне угнетающим для женщин; затем мужчина наказывает непослушную женщину, применяя прямое насилие для поддержания и подтверждения патриархального порядка. Это убедительно объясняет мотив убийств Шафилии Ахмед, Фадимы Сахиндаль, Баназ Махмуд, Рухсаны Наз, Хешу Йонес и многих других молодых женщин в Европе в последние годы во имя так называемой «чести». Все эти жертвы попали под влияние нового, более либерального габитуса и оспаривали патриархально-репрессивный порядок культуры их семей.

Все эти молодые женщины и девушки отказывались подчиняться патриархальному порядку в своих семьях. Их трагические истории также демонстрируют сдвиги во властных отношениях между родителями-иммигрантами и их детьми (Darvishpour, 2004): гендерные конфликты, таким образом, пересекаются с поколенческими, особенно между родителями и дочерьми. Дети, как правило, лучше интегрируются в новое общество, чем их родители. Молодые женщины, выросшие в новой стране и знакомые с ценностями принимающего общества, больше не желают следовать иерархическому, патриархальному семейному порядку своих родителей. Отсюда вытекает следующее: чем сильнее социальная изоляция и дискриминация, с которыми сталкиваются иммигранты в первом и втором поколениях в новом обществе, тем сильнее они привязываются к своим обществам и тем больше они зависят от своих культурных ценностей (Bjorling and Forberg, 2005); именно так мигранты справляются с преобразованием символического и культурного капитала. Дочери, как угнетаемая группа, выросшая в новой культуре, и подверженная в процессе социализации альтернативным, более привлекательным ценностям и образу жизни, и достигающая более высокого уровня образования, чем их родители, больше не желают следовать ценностям своих родителей и подчиняться им. Тем не менее, мужчины все еще доминируют над ними: их мужчины пытаются сохранить традиционную культуру, которую они считают частью своей идентичности.

Изменившиеся материально-экономические отношения и процессы модернизации в традиционных и консервативных обществах побудили некоторых женщин бросить вызов символическому порядку своим поведением, угрожая тем самым привилегированному положению мужчин. Обращение к прямому насилию как способу контроля и угнетения женщин встроено в мужское доминирование; это своего рода продолжение символического насилия, которое традиционно ставит женщин в более низкое положение по сравнению с мужчинами. Применение прямого насилия в отношении женщин более вероятно в ситуациях, когда существующие методы утверждения мужской власти ослаблены из-за быстрых социальных изменений или других социальных и культурных контекстов, таких как расширение прав и возможностей женщин.

Как отмечалось ранее, мотивы «убийств в защиту чести» в контексте иммиграции существенно отличаются от традиционных мотивов. Исторически сложилось так, что в арабском мире «убийство чести» женщины оправдывалось только в двух случаях: при внебрачной беременности или обнаружении в брачную ночь того, что невеста не является девственницей. Позднее законодательство арабских стран расширило эту концепцию до убийства жены-изменницы, тем самым смешав понятие преступлений в защиту чести с преступлениями на почве ревности (Abu-Odeh, 2010). Однако мы можем отметить, что в современной Европе количество моделей поведения, угрожающих чести семьи и приводящих к убийству в защиту чести, значительно увеличилось. Убийства в защиту чести теперь могут мотивироваться не только доказательствами внебрачных отношений, но и тем, что женщины являются «слишком западными», отказываются вступать в брак по договоренности или добиваются развода и т. д., как представляется, мотивом может служить любое поведение, с помощью которого женщина проявляет свободу воли и утверждает автономию.

Возможно, в новом контексте западной культуры система (доминирующая культура) наделяет женщин правами и властью, одновременно подрывая патриархат и мужское доминирование, особенно по сравнению с родиной иммигрантов. Таким образом трансформируются позиции в области гендерных властных отношений. Женщины, особенно молодые, находят все больше возможностей для использования своей свободы, следовательно, они «позорят» свою семью. Таким образом, контроль над ними должен быть более жестким, и порог смертельного «позора» больше не определяется объективно, а оценивается каждый раз, когда данное равновесие находится под угрозой. Здесь также играют роль дополнительные «рискованные» обстоятельства, особенно репутация мужчин в глазах знакомых, например, в случае убийства Баназ Махмуд. Фадима Сахиндаль привлекла всеобщее внимание своей историей и навлекла позор на свою семью, что привело к результатам куда более ужасным, чем ее бунт как таковой.

Важно отметить, что гендерные конфликты, возникающие в обществе иммигрантов, имеют два пересекающихся аспекта. С одной стороны, столкновения усиливаются по мере того, как женщины-иммигрантки в новой стране приобретают больше прав, относительной свободы, становятся более независимыми в экономическом отношении и отказываются принимать культурные кодексы своей страны. Особенно это касается девушек, выросших в Европе и никогда не знавших своей родины (Darvishpour, 2004; Hellgren and Hobson, 2008). С другой стороны, обеспечение гендерного равенства в контексте миграции сопровождается кризисом мужественности среди мужчин в новых условиях. Действительно, мы можем наблюдать распад мужественности и растущую тревогу некоторых мужчин-мигрантов, вызванную сочетанием социальной изоляции, шаткого положения, либерализации сексуальности в более широком обществе и расширения прав и возможностей женщин (Аббас, 2011). В отсутствие других источников социальной поддержки или признания они воспринимают честь, контроль над женщинами и, возможно, их способность защитить их от пороков общества в качестве основных компонентов их самоуважения. Социальное и культурное давление западных либерального общества отрицательно сказывается на мужественности мужчин-иммигрантов первого и второго поколения, основанных на уважении традиции и чести: их мужественность находится под угрозой.

Гипотеза обратной реакции

Важно отметить, что в тех случаях, когда структурные изменения не обязательно сопровождаются идеологическими изменениями, они могут привести к напряженности и росту насилия в отношении женщин. Таким образом, сокращение структурного гендерного неравенства при сохранении патриархального и гегемонистского мужского порядка может привести к увеличению масштабов насилия в отношении женщин. Незащищенность мужчин, возникающая из-за социальных требований патриархата и неспособность выполнять культурные предписания, связанные с понятием «настоящего мужчины», — отличника, кормильца, защитника — могут привести к разочарованию, которое будет служить подспудной силой, мотивирующей насилие в отношении женщин (Hunnicutt, 2009: 561).

В рамках феминистского анализа насилия в отношении женщин в патриархальной системе координат разъяснения сосредоточены на гендерных социальных механизмах, доминировании и власти (Dobash et al., 1992; Hunnicutt, 2009) и патриархат определяется как набор социальных механизмов, которые наделяют мужчин привилегиями, и где мужчины как группа доминируют над женщинами как группой, как структурно, так и идеологически (Hunnicutt, 2009: 557).

Символическая сила мужского доминирования не вписывается в новые социальные условия, а честь как символическое благо более не признается/не легитимируется государством и доминирующей культурой и даже не осуждается, хотя она остается важной ценностью в сообществах иммигрантов, особенно когда они не обладают своими другими, бывшими социальными, экономическими или культурными капиталами. Часто субъекты, лучше всего приспособленные к старой обстановке, испытывают наибольшие трудности в адаптации к новым ситуациям: их нрав и габитус становятся дисфункциональными, а их попытки поддерживать их только ухудшают ситуацию и увеличивают разочарование (Bourdieu, 2006: 230).

Британский ученый Наила Кабеер (1999: Пункт 23) утверждает, что насилие со стороны мужчин может означать как утверждение власти в отсутствие изменений и/или попытку утвердить эту власть в ответ на изменения действий и расширение прав и возможностей женщин. Я хотел бы добавить, что иногда насилие может применяться для предупреждения или предотвращения таких изменений. Кажется, что характер и контекст НЗЧ в западных странах обусловлены исключительно существенными изменениями в действиях или статусе женщин, ожидании этих изменений и их негативным воздействием на мужское начало. Под предвкушением я подразумеваю, что общие, косвенные страхи и тревоги или даже отдаленные примеры других женщин могут привести к проявлению насилия в отношении женщин-родственников в качестве примера для других. Таким образом, осуждая насилие и убийства, совершаемые в защиту чести, мы должны понимать, что различие между разными формами убийств женщин по признаку пола, совершаемых в связи с насилием в защиту чести, наряду с их контекстом, должно рассматриваться иначе, чем другие формы насилия со стороны мужчин.

Можно утверждать, что усиление насилия в защиту чести в соответствующих сообществах является показателем позитивных социальных изменений, изменения гендерных ролей и попытки женщин отстаивать свои права. Поскольку применение физического насилия в обществах, основанных на уважении чести, глубоко укоренилось в понятиях чести и мужественности, обращение к насилию может рассматриваться как средство защиты доминирующего положения в ситуации, когда существует угроза (т. е. мужчины прибегают к насилию в отношении женщин, поскольку женщины получают все больше прав и возможностей). В рамках анализа, проведенного Бурдье, докса сильного и традиционного патриархального господства ставится под сомнение новыми социальными условиями и расширением прав и возможностей женщин. Таким образом, когда символическая власть доминирующей группы уменьшается в результате структурных изменений, прямое насилие обеспечивает мужчин средствами подтверждения господства и мужской чести.

Этот аргумент согласуется анализом насилия в отношении женщин, проведенном в патриархальной системе координат, в частности с гипотезой об обратной реакции, согласно которой увеличение гендерного равенства может привести к более высоким уровням насилия в отношении женщин и убийств женщин (Gartner et al., 1990; Russell, 1975; Williams and Holmes, 1981, процитировано в Vieraitis et al., 2015). Существует немного доказательств в поддержку гипотезы об ответной реакции: большинство исследований основано на оценке гендерного равенства на основании социально-экономических показателей в западных странах (Hunnicutt, 2009: 561-562; Vieraitis et al., 2015), при этом игнорируя идеологические факторы. Однако данный феномен еще не был доказан в отношении традиционных обществ незападных стран, основанных на уважении чести, или иммигрантов из этих обществ в западных странах. Гипотеза обратной реакции может быть уместной, исходя из предположения о том, что насилие в защиту чести или убийства в защиту чести как реакция на угрозу мужскому доминированию и попытка его подтвердить более вероятны в тех случаях, когда символическая сила патриархата ослаблена вследствие изменения позиций в отношениях между мужчинами и женщинами.

Высокие показатели насилия в отношении женщин среди иммигрантских сообществ могут быть истолкованы как признак социальных изменений и трансформации гендерных отношений. Однако уровень распространения насилия по-прежнему делает расширение прав и возможностей женщин более опасным и угрожает процессу, в результате которого расширение прав и возможностей женщин наносит удар по патриархату. Помимо индивидуального ущерба здоровью или жизни женщины, который причиняет каждый акт насилия, еще одним тревожным аспектом распространенности насилия над женщинами и убийств в защиту чести являются, в частности, макроструктурные последствия отдельных актов насилия. Преступления в защиту чести совершаются для того, чтобы восстановить честь семьи/клана и смыть позор, причиненный проступком женщин из данной группы. Однако каждое убийство в защиту чести приводит либо к физическому уничтожению жертвы, либо к другим формам «нейтрализации» непокорных женщин. В результате становится меньше на одну «бунтарку», способную бросить вызов существующему патриархальному порядку в группе. Кроме того, женщины и девочки, которые могут быть способны в будущем бросить вызов общественному порядку, находятся под контролем: став свидетелями страданий одной жертвы убийства в защиту чести, они фактически не хотят следовать ее примеру — это называется общим сдерживанием. Основополагающим принципом не только системы правосудия, но и механизмов социального контроля является предположение о том, что страх перед наказанием не позволит другим совершать аналогичные действия. Чем суровее и неизбежнее наказание за проступок, тем эффективнее сдерживающий фактор1.

Сдерживание, возможно, является наиболее важным основополагающим последствием гендерного насилия, вызванного традиционными представлениями, согласно которым женщины считаются хуже мужчин. Оно помогает поддерживать женщин в подчиненных ролях и закрепляет подобный порядок, как подчеркивается в международных документах по правам человека (CEDAW, 1993: 1, 7, 11).

Третий фактор

Более того, как отмечает Мак Киннон (1991: 1303), гендерная предвзятость пронизывает правоохранительную систему: в тех случаях, когда в правовой системе доминируют члены группы, совершившей агрессию, многие формально незаконные действия редко считаются преступными. Имманентные схемы господства, представления о чести и гендерные роли разделяются сотрудниками полиции и судьями; они формируют их реакцию на насилие, связанное с уважением чести, и на убийства женщин. Исследование из Афганистана (Baldry et al., 2013) показало, что верховенство права (т. е. наказание в соответствии с совершенным преступлением) подвержено влиянию представлений о мужской чести в тех случаях, когда поведение женщины угрожает ей. Признание супружеской измены женщины, ставшей жертвой насилия интимного партнера, породило более мягкое отношение к насилию в отношении женщин: это, в свою очередь, снизило склонность сотрудников полиции вмешиваться, заключая агрессора под стражу и оказывая поддержку жертве. Системы уголовного правосудия в западных странах также пронизаны гендерной предвзятостью и зачастую не обеспечивают женщинам защиту от насилия, на которую они имеют право. Баназ Махмуд несколько раз перед смертью сообщала об угрозах со стороны своей семьи, но полицией в защите было отказано (Payton, 2011). Отцы Баназ Махмуд, Хешу Йонес, Шафилии Ахмед или Фадимы Сахиндаль были приговорены к пожизненному заключению; однако в течение многих лет (до 2000 года) различные европейские суды принимали правовую защиту, основанную на позициях культуры, традиции и чести, и проявляли снисходительность по отношению к убийцам, совершившим преступления в защиту чести (Гилл, 2011; Кабани, 2004; Майер, 2009; Siesling и Тен Воорде, 2009).

Баназ Махмуд

Модели доминирования мужчин и подчинения женщин глубоко укоренились в менталитете — в габитусе, согласно терминологии Бурдье, — как мужчин, так и женщин, а также в правоприменительной практике (Bourdieu, 2006: 249).

Искоренение насилия в отношении женщин никогда не произойдет без изменения уровня осведомленности и изменения существующего габитуса и схем мышления о гендере и мужественности. Каждый акт насилия в отношении женщин встроен в более крупную социальную организацию (Hunnicutt, 2009). Убийства в защиту чести в контексте иммиграции подчеркивают схемы функционирования патриархального, символического господства, в том числе в рамках доминирующей культуры западных стран. Более того, сексистские идеологии могут также сохраняться в западных обществах, и многие из них остаются безнаказанными (Cacho, 2012; Walters, 2011); тем не менее, либеральные западные демократии предоставляют женщинам больше инструментов для борьбы с неравенством и его осуждения.

Заключение

Убийства в защиту чести и другие проявления насилия в защиту чести в последнее время вызывают все большой интерес во всем мире: как в странах, где они являются эндемичными, так и в сообществах иммигрантов в западных странах. Эта обеспокоенность вызвана быстрыми социальными изменениями, которые повлияли на гендерные отношения в глубоко патриархальных сообществах и подорвали господство мужчин.

В данном свете насилие в отношении женщин становится проявлением кризиса мужественности, вызванного быстрыми экономическими изменениями, деформирующими мужскую идентичность и поощряющими насилие и женоненавистничество. В сознании людей патриархальная идеология находится под угрозой, когда окружающая социальная реальность перестает соответствовать ее правилам и угнетаемая группа имеет доступ к большему количеству социальных, экономических и символических ресурсов/капитала. Это касается как развивающихся, так и развитых обществ, традиционных и современных сообществ.

По-видимому, достижение гендерного равенства и борьба с насилием в отношении женщин должны осуществляться не только путем расширения прав и возможностей женщин, изменения их габитуса и оказания поддержки, когда она им необходима, но и путем обсуждения и изменения мужской идентичности и габитуса мужчин в области отношений между мужчинами и женщинами.

Пойдем ли мы дальше и последуем ли призыву Бурдье к символической революции, спровоцированной феминистским движением? Это не было бы всего лишь «простым преобразованием сознания, а стало бы радикальной трансформацией социальных условий производства установок, приводящих к тому, что угнетенные принимают точку зрения доминирующих» (Бурдье, 2001: 41-42).

Из последствий этого призыва можно сделать конкретные выводы. Если мы хотим устранить причины гендерно мотивированного насилия и убийств женщин и искоренить их, мы должны, таким образом, принять меры по изменению установок, стереотипов и предрассудков в отношении гендерных ролей, ассоциирующих насилие с мужественностью/вирильностью, которые преобладают в большинстве обществ. Это относится как к западным, так и к незападным обществам и проявляется в анализе реакций на НЗЧ в сообществах мигрантов. Предоставление немедленной поддержки и защиты также имеет решающее значение, хотя настоящая проблема заключается в долгосрочных мерах — изменении отношения, предрассудков и стереотипов в отношении гендерных ролей, а также искоренении взаимосвязи мужественности и доминирования над женщинами. Верховенства права и законов, защищающие женщин от насилия, недостаточно: жизненно важно улучшить нынешние представления о чести/мужественности, которые рассматривают насилие и контроль над женщинами как значимый и определяющий его элемент.

Не секрет, что и в западных странах государственный аппарат и судебная власть пронизаны стереотипами и гендерной предвзятостью и допускают такое насилие. Более того, в течение длительного времени они отказывались предоставлять женщинам в сообществах меньшинств защиту их прав. Лишь недавно дебаты, вызванные убийствами в защиту чести и насилием в защиту чести, начали формировать новые институциональные подходы к этой проблеме.

Поэтому любые меры и изменения в символической власти должны рассматриваться в трех параллельных областях и охватывать трех социальных агентов гендерных властных отношений: защиту женщин, действия по изменению мужского поведения и мышления, а также государственную сферу: законодательство, должностных лиц и официальную власть, которые считаются организационной структурой социальной реальности.

1.    Все еще считается, что более эффективным средством сдерживания людей от совершения преступлений является неизбежность наказания, а не его тяжесть (Wright, 2010).

Выражение благодарности

Авторка хотела бы поблагодарить Дженет Стаматель за предоставление полезных комментариев по более ранним вариантам этой статьи и программу COST Action IS1206 за редактирование текста.
Финансирование

Это исследование не было финансировано каким-либо грантом от какого-либо финансирующего учреждения в государственном, коммерческом или некоммерческом секторах.

Литература

Abbas T (2011) Honour-related violence towards South Asian Muslim women in the UK: A crisis of masculinity and cultural relativism in the context of Islamophobia and the ‘war on terror’. In: Idriss MM and Abbas T (eds) Honour, Violence, Women and Islam. Abingdon: Routledge, pp. 16-28.

Abu Hassan R and Welchman L (2005) Changing the rules? Developments on ‘crimes of honour’ in Jordan. In: Welchman L and Hossain S (eds) ‘Honour’ Crimes, Paradigms, and Violence Against Women. London: Zed Books, pp. 199-208.
Abu-Odeh L (2010) Honour killings and the construction of gender in Arab societies. American Journal of Comparative Law 58 (Fall): 911-952.
ACUNS (Academic Council on the United Nations System Vienna Liaison Office) (2013) Femicide. A Global Issue That Demands Action, ed. Laurent C, Platzer M and Idomir M. Vienna: ACUNS.
Austin J (2009) The urgent need to combat so-called ‘honour crimes’. Report for the Parliamentary Assembly of Europe, Council of Europe, Report | Doc. 11943-08 June 2009. Available at: assembly.coe.int/nw/xml/XRef/Xref-XML2HTML-en.asp?fileid=12696&lang=EN (accessed 20 April 2015).
Baldry AC, Pagliaro S and Porcaro C (2013) The rule of law at time of masculine honour: Afghan police attitudes and intimate partner violence. Group Processes and Intergroup Relations 16(3): 363-374.
Begikhani N (2005) Honour-based violence among the Kurds: The case of Iraqi Kurdistan. In: Welchman L and Hossain S (eds) ‘Honour’ Crimes, Paradigms, and Violence Against Women. London: Zed Books, pp. 209-229.
Bjorling B and Forberg J (2005) Honour Related Violence. European Resource Book and Good Practice Based on the European Project: Prevention of Violence against Women and Girls in Patriarchal Families. Stockholm: Kvinnoforum.
Bourdieu P (1977) Outline of a Theory of Practice. Cambridge: Cambridge University Press.
Bourdieu P (1989) Social space and symbolic power. Sociological Theory 7(1): 14-25.
Bourdieu P (1991) Language and Symbolic Power. Cambridge: Polity Press.
Bourdieu P (2001) Masculine Domination. Stanford, CA: Stanford University Press.
Bourdieu P (2006) Medytacje pascalianskie. Warszawa: Oficyna Naukowa.
Bourgois P (2009) Recognizing invisible violence: A thirty-year ethnographic retrospective. In: Rylko-Bauer B, Whiteford L and Farmer P (eds) Global Health in Times of Violence. Santa Fe, NM: School of Advanced Research Press, pp. 18-40.
Cacho L (2012) Slavery Inc.: The Untold Story of International Sex Trafficking. London: Portobello Books.
Chesler P (2010) Worldwide trends in honour killings. Middle East Quarterly 17(2): 3-11.
Connors J (2005) United Nations approaches to ‘crimes of honour’. In: Welchman L and Hossain S (eds) ‘Honour’ Crimes, Paradigms, and Violence Against Women. London: Zed Books, pp. 22-41.
Darvishpour M (2004) HRV and tradition: Cross-cultural encounters of power relations. In: Honour Related Violence within a Global Perspective: Mitigation and Prevention in Europe. European Conference Report, Kvinnoforum, Stockholm, 7-8 October 2004, pp. 29-31.
Dobash RP, Dobash RE, Wilson M et al. (1992) The myth of sexual symmetry in marital violence. Social Problems 39(1): 71-91.
Fisk R (2010) The crimewave that shames the world. The Independent, 7 September. Available at: www.independent.co.uk/voices/commentators/fisk/robert-fisk-the-crimewave-that-shames- the-world-2072201.html (accessed 5 April 2015).
Galtung J (1990) Cultural violence. Journal of Peace Research 27: 291-305.
Gartner R, Baker K and Pampel FC (1990) Gender stratification and the gender gap in homicide victimization. Social Problems 37: 593-612.
Gill A (2011) Reconfiguring ‘honour’-based violence as a form of gendered violence. In: Idriss MM and Abbas T (eds) Honour, Violence, Women and Islam. Abingdon: Routledge, pp. 218-231.
Gill A and Brah A (2014) Interrogating cultural narratives about ‘honour’-based violence. European Journal of Women Studies 21(1): 72-86.
Hellgren Z and Hobson B (2008) Cultural dialogues in the good society: The case of honour killings in Sweden. Ethnicities 8(3): 385-404.
Hunnicutt G (2009) Varieties of patriarchy and violence against women. Violence Against Women 15(5): 553-573.
Kabani JR (2004) Honour killings in Sweden: The need for intellectual and institutional coherence for working towards the realization of women’s human rights, pp 358-371. Available at: www. pagu.unicamp.br/sites/www.pagu.unicamp.br/files/colenc.04.a08i.pdf (accessed 4 April 2013).
Kabeer N (1999) The conditions and consequences of choice: Reflections on the measurement of women’s empowerment. United Nations Research Institute for Social Development, Discussion, Paper No. 108.
Khan TS (2006) Beyond Honour: A Historical Materialist Explanation of Honour Related Violence. Karachi: Oxford University Press.
Korteweg AC and Yurdakul G (2010) Religion, culture and the politicization of honour-related violence: A critical analysis of media and policy debates in Western Europe and North America. Gender and Development Programme Paper Number 12, October 2010, United Nations Research Institute for Social Development.
Kvinnoforum (2003) A Resource Book for Working Against Honour Related Violence. Based on the Project ‘Honour’ Related Violence in Europe - Mapping of Occurrence, Support and Preventive Measures. Stockholm: Kvinnoforum.
Lerner G (1986) The Creation of Patriarchy. New York and Oxford: Oxford University Press.
MacKinnon CA (1991) Reflections on sex equality under law. The Yale Law Journal 100(5): 1281-1328.
Maier S (2009) Honour killings and the cultural defense in Germany. In: Foblets M-C and Dundes Renteln A (eds) Multicultural Jurisprudence: Comparative Perspectives on the Cultural Defense. Oxford and Portland, OR: Hart Publishing, pp. 229-241.
Manjoo R (2012) Report of the Special Rapporteur on violence against women, its causes and consequences, Rashida Manjoo, Human Rights Council, United Nations General Assembly, 23 May 2012 (A/HRC/20/16).
Meetoo V and Mirza HS (2011) There is nothing ‘honourable’ about honour killings: Gender, violence and the limits of multiculturalism. In: Idriss MM and Abbas T (eds) Honour, Violence, Women and Islam. Abingdon: Routledge, pp. 42-66.
Mottier V (2002) Masculine domination: Gender and power in Bourdieu’s writings. Feminist Theory 3(3): 345-359.
Okin SM, with respondents (1999) Is Multiculturalism Bad for Women? ed. Cohen J, Howard M and Nussbaum MC. Princeton, NJ: Princeton University Press.
Onal A (2008) Honour Killing: Stories of Men who Killed. London: Saqi Books.
Payton J (2011) Collective crimes, collective victims: A case study of the murder of Banaz Mahmood. In: Idriss MM and Abbas T (eds) Honour, Violence, Women and Islam. Abingdon: Routledge, pp. 69-79.
Pervizat P (2011) Lack of due diligence: Judgements of crimes of honour in Turkey. In: Idriss MM and Abbas T (eds) Honour, Violence, Women and Islam. Abingdon: Routledge, pp. 142-153.
Radford J and Russell D (eds) (1992) Femicide. The Politics of Women Killing. Buckingham: Open University Press.
Russell DEH (1975) The Politics of Rape. New York: Stein and Day.
Siddiqui H (2005) There is no ‘honour’ in domestic violence, only shame! Women’s struggles against ‘honour’ crimes in the UK. In: Welchman L and Hossain S (eds) ‘Honour’ Crimes, Paradigms, and Violence Against Women. London: Zed Books, pp. 263-281.
Siesling M and Ten Voorde J (2009) The paradox of cultural differences in Dutch criminal law. In: Foblets M-C and Dundes Renteln A (eds) Multicultural Jurisprudence: Comparative Perspectives on the Cultural Defense. Oxford and Portland, OR: Hart Publishing.
Stewart FH (1994) Honor. Chicago: The University of Chicago Press.
Tremblay P (2014) Turkey’s rate of murdered women skyrockets. Al-Monitor: The Pulse of the Middle East, 12 September. Available at: www.al-monitor.com/pulse/originals/2014/09/tur- keywomenmurder.html# (accessed 10 April 2015).
United Nations Population Fund (2000) The State of World Population 2000. New York: United Nations Population Fund.
Vieraitis LM, Britto S and Morris RG (2015) Assessing the impact of changes in gender equality on female homicide victimization: 1980-2000. Crime and Delinquency 61(3): 428-453. Walters N (2011) Living Dolls: The Return of Sexism. London: Virago.
Welchman L and Hossain S (2005) ‘Honour’, rights and wrongs. In: Welchman L and Hossain S (eds) ‘Honour’ Crimes, Paradigms, and Violence Against Women. London: Zed Books, pp. 1-20. Wikan U (2008) In Honour of Fadime: Murder and Shame. Chicago and London: The University of Chicago Press.
Williams R (2011) ‘Honour’ crimes against women in UK rising rapidly, figures show. The Guardian, 3 December. Available at: www.theguardian.com/uk/2011/dec/03/honour-crimes- uk-rising (accessed 20 May 2012).
Wright V (2010) Deterrence in criminal justice: Evaluating certainty vs. severity of punishment. The Sentencing Project, November. Available at: www.sentencingproject.org/doc/ Deterrence%20Briefmg%20.pdf (accessed 20 May 2013).

Документы

КЛДЖ, общая рекомендация 19 КЛДЖ, принятая по случаю Всемирной конференции по правам человека 1993 года в Вене.
Конвенция Совета Европы о предотвращении и борьбе с насилием в отношении женщин и домашним насилием. 11.05.2011 (Стамбульская конвенция) (CETS № 210).
Парламентская ассамблея Совета Европы (ПАСЕ), Срочная необходимость борьбы с так называемыми «преступлениями во имя чести». Доклад, Комитет по равным возможностям для женщин и мужчин, докладчик Джон Остин, 9.06.2009 года, док. 11943.
Декларация об искоренении насилия в отношении женщин, принятая Генеральной Ассамблеей (ГА ООН), 1993 год.
Резолюция 56/128 Генеральной Ассамблеи от 19 декабря 2001 года (Традиции или обычаи, затрагивающие здоровье женщин и девочек).
Резолюция 57/179 Генеральной Ассамблеи от декабря 2002 года и 59/165 от 20 декабря 2004 года, непосредственно касающиеся преступлений в защиту чести в отношении женщин.
Резолюция 59/166 Генеральной Ассамблеи от декабря 2004 года и 58/147 от декабря 2003 года (искоренение насилия в отношении женщин в семье).
Резолюция 61/143 Генеральной Ассамблеи от 19 декабря 2006 года (активизация усилий в целях искоренения всех форм насилия в отношении женщин).
Резолюция 63/155 Генеральной Ассамблеи от 18 декабря 2008 года (активизация усилий в целях искоренения всех форм насилия в отношении женщин).


Биография авторки

Магдалена Гжиб — ассистентка кафедры криминологии факультета права и администрации Ягеллонского университета в Кракове, Польша. Она получила докторскую степень в области права и уголовных наук в Ягеллонском университете и Университете Бордо, Франция. Докторская диссертация была посвящена криминологическим проблемам культурно мотивированных преступлений в западных странах. Ее последние публикации включают в себя «Убийство женщин: криминологические аспекты» [Femicide: A criminological framework] (Archiwum Kryminologii, Vol. 36/2014) и «Впереди еще долгий путь»: Криминализация убийств женщин и борьба с безнаказанностью в Латинской Америке, последние события» [Still a long way ahead: Criminalisation of femicide and addressing impunity in Latin America, recent developments] (Фемицид. Глобальная Проблема, Требующая Действий, том IV, Вена: ACUNS, 2015). В настоящее время ее научные интересы включают виктимизацию женщин в Польше, политические инструменты насилия в отношении женщин и меры уголовного правосудия, применяемые в ответ на пагубные традиционные практики в западных демократических либеральных государствах.

Источник

Перевод: Weather

0 Комментарии

Plain text

  • HTML-теги не обрабатываются и показываются как обычный текст
  • Адреса страниц и электронной почты автоматически преобразуются в ссылки.
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.
Fill in the blank.